главная страница Статьи Особенности развития Новгорода и Москвы в первой половине 14 века.Феогност(часть 4)
Полезные статьи - Полезная информация.

Особенности развития Новгорода и Москвы в первой половине 14 века.Феогност (часть 4).

Жизнь и обучение Феогноста в Константинополе падает, очевидно, на 10—20-е годы—годы царствования АндроникаII Палеолога, период палеологовского Ренессанса. Известно, что Феогност был близок с Никифором Гри- горой, прославленным уже в те годы литератором и философом. Исходя из этого, можно угадать, к какой духовной среде столичного общества примы­кал Феогност. Очевидно, это был круг палеологовских гуманистов, хитро­умных знатоков эллинской философии, поклонников неоплатонизма, утон­ченных ценителей поэзии и живописи.

Можно представить, что Феогност, друг Григоры, был знаком с самыми яркими своими современниками, константи­нопольскими интеллектуалами, поклонниками классического наследия, та­кими, как Федор Метохит, Мануил Фил, Георгий Пахимер, патриарх Иоанн Глика и другие, и принадлежал, вероятно, к той части столичного духовен­ства, которая была близка придворному кругу и образованность и ученое бо­гословие ценила выше, чем монашескую аскезу. Легко можно вообразить, сколь много времени проводил Феогност в монастыре Хора, любимом де­тище Федора Метохита, поселившем здесь в отдельном доме своего самого близкого ученика Никифора Григору,—монастыре, ставшем, подобно импе­раторскому дворцу, центром византийского гуманизма. Феогност мог по­долгу созерцать мозаики и фрески церкви монастыря Хора и воспитывать свой вкус на лучших образцах классицистического искусства. С этой класси­ческой образованностью и аристократической воспитанностью понятий Феог­ност приехал на Русь. Следуя желанию Ивана Калиты, во всем и всегда умело и настойчиво поддерживая его политику возвышения Москвы как новой сто­лицы, Феогност вместе со своим митрополичьим двором поселяется в Москве. Стремление митрополита превратить Москву, место своей резиденции, в вид­ный город совпадало со страстной мечтой великих князей, сперва Ивана Ка­литы, а затем Симеона Гордого, возвеличить, обогатить Москву, придать ей блеск столицы. И митрополит совместно с великими князьями Москву об­страивает и украшает. Для этих целей выписываются живописцы из Кон­стантинополя. Росписи их не дошли, но московские иконы этого периода мо­гут рассказать, какие философские и эстетические критерии ценились в среде художников, прибывших из византийской столицы. Феогност не изменил своим вкусам, сформировавшимся в Константинополе, и, видимо, пригласил мастеров, придерживающихся традиций живописи монастыря Хора.
Роль Феогноста в формировании московской культуры трудно переоце­нить. Она была не менее замечательна, чем роль Ивана Калиты в становлении политического приоритета и величия Москвы.
В те же десятилетия, когда на митрополичьей кафедре был Феогност, место новгородского архиепископа занимал Василий (1331—1352), человек яркий, личность, заметная не только в Новгороде, но и за его пределами. Выходец из простонародья, демократизмом своего мышления и поведения истинный новгородец, умный и любимый в городе владыка, архиепископ Василий во всех своих начинаниях умел сочетать крепкую почвенность с мос­ковской и грекофильской симпатиями. В его отношении к митрополии ни­когда не было гордыни и вызова, столь характерных для его предшественника и последователя владыки Моисея. Моисея обычно считают выразителем ин­тересов боярского круга, новгородской оппозиции Москве, человеком с уяз­вленным новгородским самолюбием. Думается, что в нем можно также ви­деть покровителя монастырской жизни и приверженца мистически окрашен­ного религиозного чувства. Василий был личностью совсем иного склада. Инициативный, живой человек, он был как бы попечителем города, связан­ным с его самыми широкими слоями. Не раз пытался он уладить конфликты между держащимся за свою автономию Новгородом и стремящейся к ликвидации этой автономии Москвой, ибо именно в союзе с ней видел возможно­сти для процветания своего города. В сфере культуры ориентация на Москву в тех исторических условиях означала ориентацию на Византию, а следова­тельно, возможность выхода за рамки местной замкнутости и приобщения к интернациональному искусству Византии.
Архиепископскую кафедру Василий занял уже после того, как совершил под именем Григория Калики паломничество к святым местам. В Константи­нополе он мог осматривать памятники искусства, к которым, несомненно, должен быть иметь особое влечение, ибо сам был художником. Во время своего пребывания там он, возможно, видел уже ансамбль монастыря Хора. О живописи классической палеологовской эпохи он должен был иметь пред­ставления конкретные и личные. Вероятно, вернувшись в Новгород, он про­должал поклоняться византийскому искусству и стремился иметь у себя гре­ческих мастеров (в 1339 г. в Новгороде работают греческие художники) или хотя бы греческие образцы, приобщить новгородское искусство к византий­ским художественным идеалам.
Представителем живой византийской культуры, человеком из Константи­нополя на Руси для Василия был Феогност, которого он знал, бывал у него в Москве и принимал его у себя в Новгороде. Почтительное отношение его к митрополиту известно. В этом было не только иерархическое, дисциплини­рованное смирение местного владыки перед владыкой всей Руси, но, возмож­но, и восторженность провинциала перед блестящим представителем кон­стантинопольского духовенства.
Архиепископ Василий был не только сторонником благополучных отно­шений с Москвой, но, как увидим позже, перенял духовную и философскую позицию Феогноста и даже пропагандировал ее.
Греческие образцы, питавшие новгородских мастеров, были иные, чем в Москве, не столь первоклассные, вероятно, часто провинциальные, а не кон­стантинопольские. Способы добывания их были в Новгороде достаточно слу­чайными по сравнению с обширными возможностями Москвы. Однако жела­ние их иметь и использовать, заинтересованная обращенность к византий­скому искусству очевидны в Новгороде, как и в Москве, а возможно даже во многом были восприняты Новгородом от Москвы, архиепископом Васи­лием от митрополита Феогноста.
Итак, историческая ситуация первой половины XIV в. благоприятствовала появлению в культуре Новгорода и особенно Москвы византийских влияний. Однако возникновение греческого типа живописи на русской почве рождено было отнюдь не только конкретными историческими событиями. Существо­вало еще одно явление, внешне менее видное, чем материальные связи, но не менее, а иногда, и более существенное для судеб церковного искусства—это развитие религиозного сознания, импульсы, приходящие из Византии и с Афона на Русь и способствующие все большему интересу здесь к мистическому акценту религиозного восприятия. Подражание византийскому ис­кусству иногда вызывалось горделивым желанием «быть не хуже», иногда же — более смиренным, рожденным в религиозно-духовной жизни желанием — «быть такими же» или «быть похожими». Разумеется, оба устремления могли сливаться вместе. Первое более соответствовало внешней стороне под­нимающейся русской государственности и русской культуры. Второе — вну­тренней стороне русской церковной жизни, еще мало видной в первой поло­вине XIV в., но уже заметной к середине его48, жизни, связанной с мистиче­ской стороной византийской духовности. Широко распространяющаяся прак­тика созерцания и самопогружения вызывала изменения как во многих сторо­нах внешнего существования церкви, так и в характере церковного искусства. Этот путь духовной жизни был воспринят на Руси в устной передаче, воз­можно, раньше, чем отражен в русской письменности.

 
Октябрь 2017
Пн 29162330
Вт 310172431
Ср 4111825 
Чт 5121926 
Пт 6132027 
Сб 7142128 
Вс18152229 

Бесплатная раскрутка сайта
Позитивные новости
Жизнь в фотографиях