главная страница Статьи Искусство Новгорода и Москвы в первой половине 14 века.(часть 6)

Искусство Новгорода и Москвы в первой половине 14 века.(часть 6)

Итак, в 40-50-х гг. 14 в. паламитское учение было известно и в Москве и в Новгороде. Мы можем узнать об этом, к сожалению, только по негатив­ной стороне процесса—по отрицанию его высшими кругами церковного клира. Неизвестно, было ли оно в это время знакомо монашеской среде, встречало ли приверженцев в русских монастырях или же Сергий Радонеж­ский был первым русским монахом, практически присоединившимся к иси­хазму 14 в. Точно так же неизвестно, широко ли распространились на Руси антипаламитские воззрения. Последнее, впрочем, трудно предполо­жить. Гораздо вероятнее, что они могли возникнуть только в самой образо­ванной и богословски эрудированной среде, которая, быть может, существо­вала вокруг Феогноста. Еще вероятнее, что они принадлежали только ему и лишь некоторое отражение нашли в Новгороде, у архиепископа Василия, вдохновленного идеями своего митрополита.

В русской истории сохранились отдельные факты, которые косвенно мо­гут свидетельствовать о некотором распространении в церковных кругах аске­тических исихастских и, быть может, паламитских идей. Однако данных этих столь мало и они так неконкретны, что вряд ли допустимо делать настойчи­вые выводы. Приверженцем Паламы мог быть тверской епископ Федор, до­казывавший возможность созерцания мысленного рая и своими суждениями и аргументами вызвавший к жизни дискуссионное сочинение архиепископа Василия. Неизвестны ни содержение учения Федора, ни причины зарождения его особой духовной позиции. Они могли быть в существенном знании и от­ветственной причастности к учению Паламы, но могли сводиться к более внешней, по сути своей политической ситуации давней тверской вражды к Москве, и в данном случае—к антипаламизму митрополита, выбравшего Москву, а не Тверь своей резиденцией. Вероятно, был близок исихазму (вряд ли, впрочем, именно паламизму) и Моисей, ставший архиепископом Нов­города во второй раз, с 1352 г., после Василия, живший по время владычества Василия в монастыре и впоследствии в монастыре же умерший, приверже­нец строгого монашеского существования, ревнитель новгородской церков­ной автономии, противник союза с Москвой, выступавший против поставления в митрополиты Алексея, ставленника Москвы и Феогноста. Видимо, не случайно посольство Моисея было милостиво принято в Константинополе в 1353 г. патриархом—паламитом Филофеем, между тем как одновременно посольство Алексея, прибывшего в Константинополь в качестве кандидата и наследника Феогноста, было встречено весьма холодно. Впрочем, точных данных об исихастских воззрениях Моисея нет, и мы можем лишь догады­ваться о разной богословской позиции двух несхожих новгородских владык.
Все эти выводы из неясных рассказов истории могут быть частично под­тверждены анализом памятников изобразительного искусства. Ни в Москве при Феогносте, ни в Новгороде при Василии в живописи, во внутреннем ос­мыслении образов и стилистических чертах письма не существовало никаких примет, которые были бы косвенно соотносимы с паламитскими или—даже шире—исихастскими идеями. Напротив, все произведения живописи Москвы и Новгорода первой половины 14 в., близкие византийским, так или иначе родственны искусству палеологовского Ренессанса, разным его направле­ниям, уже достаточно, правда, измененным по сравнению с началом века, но верным главным принципам классицизма периода палеологовского рас­цвета.
К сожалению, мы почти не знаем живописи Твери этого периода. Отдель­ные известные нам произведения, созданные в тверских мастерских, не имеют ничего общего с палеологовским искусством и хранят традиции рус­ского стиля 13 в. Грекофильская тверская живопись этой эпохи не сохрани­лась. Мы не смеем даже предполагать, была ли она, и если была, то как она соотносилась с возможно существовавшей там в первой половине 14 в. и от­личной от Москвы более аскетической атмосферой духовной жизни и рели­гиозных идей.
Особое явление в искусстве, которое мы изучаем в этой книге, было эпи­зодом, ярко и замкнуто выделяющемся в истории русской культуры. Оно вне­запно началось и внезапно кончилось. У всех рассматриваемых нами произ­ведений живописи нет предшественников в русском искусстве и нет прямых продолжателей. Это был момент (если несколько десятилетий можно на­звать моментом!), когда византийское искусство палеологовской эпохи вдруг ожило в архаическом художественном окружении традиционной русской жи­вописи. Этот эпизод в искусстве был столь же краток, как и антипаламитская направленность богословия в Москве и Новгороде. И то и другое явления были в значительной мере связаны с крупной личностью грека, стоявшего во главе русской церкви, митрополита Феогноста, с его философскими воз­зрениями и художественными вкусами, вынесенными из Константинополя раннего 14 в.
Разумеется, изучаемые нами иконы и миниатюры 40-50-х гг. ни в коей мере не иллюстрируют антипаламитские воззрения. Соотношение их с этими воззрениями — лишь косвенное. В их стиле, конечно, нет ничего «анти» паламитского, то есть направленного «против». Священный образ не может нести в себе никаких элементов отрицания. Но анализ этих памятников позволяет распознать в некоторых из них отзвуки философских мыслей, приверженцами которых были православные эрудиты-гуманисты типа Григоры. Кроме того, все эти произведения искусства, не имея прямого отношения к антипаламитской программе, восходят, однако, вместе с последней к одному источнику— к традициям гуманистической византийской культуры, некоторые представи­тели которой не приняли паламитского учения и вступили с ним в непримири­мую борьбу. Самой яркой фигурой такого типа был Никифор Григора. Ви­димо, одним из таких богословов, далеких от мистической и аскетической стороны религиозной жизни и чувства, ценящих философскую, интеллекту­альную сторону в религиозном познании, был и митрополит Феогност. От­сюда—культивирование им на Руси живописи избранного типа, близкого не­давно пережитому Константинополем искусству палеологовского Ренессанса.
Будущее русского искусства принадлежало не этому направлению. Прав­да, русское искусство во второй половине 14 в. все больше сближается с гре­ческим. Однако связи с Византией, византийской культурой в целом и визан­тийской живописью становятся совсем иными. Исчезает чувство уникально­сти для Руси этих контактов, заметность и значительность каждого из них. Их очень много, они превращаются в привычное явление, растут вширь. Наи­большее место среди них принадлежит церковному общению, паломничест­вам, хождениям и в константинопольские монастыри и на Афон. Византийские влияния распространяются в монашеской среде, происходит широкое и прак­тическое восприятие русским иночеством исихазма 14 в. Почти вся русская живопись этого периода входит в орбиту византийского притяжения. Среди образов русской живописи второй половины 14 в., чаще всего суровых в своей экзальтированности или безмолвной сосредоточенности, но иногда трогательно лиричных и душевно раскрытых, уже не было места образам ис­кусства эпохи Феогноста. И только в живописи Андрея Рублева еще раз, как бы воспоминанием, всплывет этот спокойный классицистический стиль, од­нако он будет пережит здесь совсем иначе, и отвлеченная, чуть холодная идеальность, которая была во второй трети века, растворится в проникновен­ной молчаливой созерцательности рублевской иконы «Спас», рублевских анге­лов и святых.

 
Октябрь 2017
Пн 29162330
Вт 310172431
Ср 4111825 
Чт 5121926 
Пт 6132027 
Сб 7142128 
Вс18152229 

Бесплатная раскрутка сайта
Позитивные новости
Жизнь в фотографиях